Грейс Грин - Летняя рапсодия [Сборник]

К тому времени, как она закончила гладить огромную кучу выстиранной одежды, было уже совсем темно. Уитни знала, что давно пора ложиться спать, а не то на следующее утро она не сможет продрать глаза. Но хотя она и устала, спать не хотелось. Еще нет. Оборвавшийся разговор с Люком не давал покоя.

Пожалуй, бокал вина, оставшегося от ужина, поможет ей расслабиться.

Она достала из холодильника бутылку и как раз наливала вино в бокал, когда Люк вошел на кухню.

— Ага‑а! — протянул он. — Поймана на месте преступления! Ну кто бы мог подумать — вся такая правильная и чопорная мисс Маккензи оказалась тайной пьяницей!

— Вот так! — весело сказала Уитни. — Ну и кому же ты собираешься наябедничать?

— Никому — если и мне нальешь стаканчик!

— Ты закончил дела в библиотеке?

— Так точно, мэм!

Улыбаясь, она налила второй бокал и протянула ему.

— Давай посидим на улице, — сказал он. — Хочется глотнуть свежего воздуха. — Он открыл входную дверь и посторонился, пропуская Уитни.

— Может быть, сядем вон там, под окном Троя, тогда мы услышим, если он заплачет, — предложила она.

Люк притащил два садовых кресла и поставил их в дальнем конце площадки.

— Ну как?

— Чудесно. — Уитни села. Это был прекрасный вечер, легкий ветерок приносил из сада запах левкоев. Взошел молодой месяц, и через несколько мгновений девушка увидела миллиарды мерцающих звезд Млечного Пути.

— Ты спрашивала, хотели ли мы с Фелицией иметь детей.

Удивленная, Уитни моргнула. Значит… он все‑таки не закрыл дверь. Или, может, закрыл, но потом изменил свое решение. Она взглянула на него и увидела, как в сумерках блестят его глаза.

Ей хотелось, чтобы он продолжал.

— Наш брак был ошибкой, — прямо сказал он. — Я очень скоро обнаружил, что у нас нет ничего общего. Я мечтал осесть и завести семью, а Фелиции хотелось веселиться. Я хотел детей — а она сказала, что дети подождут, пока она не будет к этому готова. Наш брак был пуст. Фарс. После четырех лет практически раздельного сосуществования я заявил, что выхожу из игры.

— Но вы же, наверно, потом помирились? Я имею в виду… у вас же родился Трой.

— Фелиция умоляла дать ей шанс. Она была полна раскаяния и так уверяла меня, что готова начать все заново, что я согласился. Она тут же забеременела, и я чуть не сошел с ума от радости.

— Что же произошло дальше?

— После того как Трой родился, Фелиция совершенно им не интересовалась. Ее никогда не было дома. Она могла оставить ребенка с кем угодно, хоть с посторонним человеком. Все, на что она была способна, так это иногда нарядить его и демонстрировать своим друзьям. Гвоздь программы. В конечном счете я понял, что моя жена не просто не желает дарить свою любовь, а не может, так как в ней вообще любви не было. — Он мрачно рассмеялся. — Но только когда я подал на развод, я обнаружил, насколько она на самом деле холодна.

Далеко внизу в долине послышалось урчание двигателя большой машины — возможно, грузовика на улицах Эмералда.

— Она не давала тебе развода?

— Она заявила, что если я не прекращу процедуру, то она обчистит меня догола. Как‑то она даже призналась, что забеременела только потому, что понимала, что разрыв неизбежен и что если она родит ребенка, то я буду у нее под каблуком: она знала, что я заплачу любые деньги, лишь бы оставить Троя у себя.

Люк устало вытянул вперед ноги. Уитни увидела, как свет месяца блеснул на бокале, когда Люк поднес его к губам, и услышала легкое дзиньканье стекла о кирпич, когда он поставил бокал обратно на землю рядом со стулом.

— Ты так и сделал?

— Так и сделал.

— А Фелиция? Она согласилась вообще никогда не общаться с Троем?

— Таков был наш договор.

— Когда же был день слушания?

— Накануне того дня, как я вернулся сюда.

Уитни отмахнулась от мошки.

— Ты казался таким потрясенным, когда узнал, что твоя бабушка умерла.

— Я и был потрясен. Понимаешь, мы с Рамоном всегда поддерживали связь, а он подписывался на газету Эмералда, так что я был уверен, что в случае чего он мне сообщит. Он ничего не сообщал, и я думал, ну знаешь: отсутствие новостей — уже хорошие новости.

Оба помолчали, Уитни медленно потягивала вино, пока ее бокал не опустел.

— Почему же ты вернулся в долину? — наконец спросила она.

— Из‑за Троя. Я знал, что бабушка не выкинет своего внука из‑за наших с ней разногласий. Я знал, что она примет нас, и знал, что она полюбит Троя. Так же, как она приняла тебя, и так же, как она любила тебя. — Его голос посуровел.

— Твоя бабушка умерла без обиды на тебя, Люк.

— Но она ни разу не попыталась со мной связаться.

— Я уже объясняла… в ней было слишком много гордости.

— Гордости. Этой проклятой гордости Браннигенов!

— Да, — тихо произнесла Уитни. — Гордость причинила вашей семье немало сердечной боли.

На какое‑то время они оба замолчали, и только поднявшийся ветер шелестел листвой и цветами в саду. Уитни чувствовала, как все громче бьется ее сердце. Лунный свет, вино и этот мужчина, сидящий так близко от нее, — смертельное сочетание! Оно лишало ее способности контролировать себя.

Как обычно, безопаснее всего — вовремя уйти. Она встала.

— Я пошла.

Люк вытянул руку и взял ее за запястье. Его рука была теплой, но твердой.

— Еще рано.

В ее теле разгорался огонь желания. Она страстно мечтала сдаться… позволить ему усадить ее к себе на колени, обвить его шею руками, ощутить на губах его поцелуй.

И не только.

О Господи, да… отдаться ему, быть с ним. Полностью. Под звездами, в свете луны…

Она освободила руку.

— Мы это уже проходили, — тихо сказала она. — Ничего же не изменилось. Правда? — «Ты все так же видишь во мне мою мать?» Именно об этом она спрашивала на самом деле.

Он откинулся в кресле, и, даже если глаза его и были открыты, Уитни не могла больше видеть лунный свет, отраженный в них. Его лицо оказалось полностью в темноте.

Он не ответил. Но ответа и не требовалось.

Ничто не изменилось. И никогда не изменится.

Прошлое лежало между ними непреодолимой преградой.

На следующий день, пока Трой спал после обеда, Уитни решила заняться разборкой стола Крессиды в библиотеке — китайского стола с его затейливо вырезанными гроздьями винограда и лозами, стола, в котором Крессида хранила свою личную переписку.

После смерти старой женщины Эдмунд Максвелл проверил все его содержимое в поисках деловых бумаг, но ничего не нашел. Он посоветовал Уитни, прежде чем сжечь личные письма, прочесть их — вдруг в них встретится что‑нибудь важное. Она до сих пор откладывала это дело, но рано или поздно ей все равно придется им заняться.